Маяки, один от деревни Малореченское, другой от башни Чебан-Кале, дружески подмигивали нашему кораблю, бесшумно скользящему среди темноты и черной глубины воды, где отражались и купались звездные миры, переливаясь и рассыпаясь в дрожащей зыби.

Я управлял яхтой. Тишину отмерял лишь плеск воды и путь продолжался в безмятежном созерцании темного берега, редких огней и жизненных воспоминаний, возникающими смутными очертаниями и стертыми датами.

Катила хорошая зыбь. Волны шли с водоворота угасшей бури, еще не утратив литую мощь и упругую силу. Покой скользящей яхты нарушал рокот прибоя, серебряным ожерельем опоясывающий рваный рельеф Новосветовских бухт. Якорь бросили в полукружье залива. Завод шампанских вин многозначительно моргал таинственными фонарями, уводящими вглубь земных тоннелей. Я остался на вахте, проследить, чтобы яхту не сорвало с якоря и не потащило на острые прибрежные скалы. Рядом болталось на воде несколько рыбачьих шаланд.

И пролился лунный свет...

Порыв внутреннего восхищения томящими воспоминаниями обрушился на меня от увиденных громад — скалистого Сокола и Пещерного пика. О, как плыла ночь лунного Ренессанса с молочно-белыми рифовыми призмами близких обвалов и далекими цитриновыми берегами...

Обнаженная луна бесстыдно и бесстрастно пролилась благоухающим сиянием, исполненным волшебно-высокими думами и мечтаниями. Будто Бог налил в бокал ночи призрачный жемчужный свет и поднимал тост за свое изумительное творение — брега Тавриды.

А я притих на корме яхты, осязая нутром, что такая ночь, подаренная Всевышним, — единственная в жизни. Но задумался и пришел к выводу, что каждая ночь человеческой жизни восхитительна и божественна в своей прозе и поэзии, в слезах и страданиях, счастье и сказочности снов.

Гора Сокол знакома мне до каждого глубокого и неровного штриха на ее могучей скальной груди — ведь не раз я совершал на нее альпинистские восхождения, засыпая среди каменного ночного дыхания. Но тогда дикая усталость не давала мне окунуться в волшебную феерию и философию. А сейчас я был очарован синим светом моря и неба. И вдруг эхо донесло мне звучный голос Грота Голицына, словно сонный вздох земли, и легкий стеклянный плеск волны...